Елена Арифуллина «Дядь-Шура». 2 часть

Елена Арифуллина «Дядь-Шура». 2 часть Дядь-Шуру я встретила на улице через несколько дней. В китайском тренировочном костюме, явно с чьего-то плеча, он выглядел опрятно и не по возрасту молодо.

Дядь-Шуру я встретила на улице через несколько дней. В китайском тренировочном костюме, явно с чьего-то плеча, он выглядел опрятно и не по возрасту молодо. Шумливая Тонька всё же отрабатывала грядущие блага. Ну и ладно…
Кажется, он узнал меня. По крайней мере, голубые глаза, до этого расслабленно созерцавшие окружающее, вдруг остановились на мне с явно вопросительным выражением.
— Держатся! ,- уверенно заявила я , подчёркнуто артикулируя.
Он улыбнулся, чуть кивнул и пошёл дальше, по-верблюжьи невозмутимый, неуловимо чужой всему окружающему. Ноги сами понесли меня следом за ним. Куда он идёт — в магазин, с запиской — и найдёт ли он дорогу домой На худой конец, хоть Тоньке позвоню, оправдывала я себя.
Дядь-Шура был идеальным объектом для слежки. Он не обращал внимания ни на что окружающее, ни разу не обернулся, да и был, в конце концов, почти глух. Я примерно представляла себе, куда он идет. На пятачке, который громко назывался «центр», был только один магазин – между администрацией и военкоматом.
Да, туда он и шёл. Но по дороге свернул к памятнику, подошёл к пушке и прикоснулся к ней таким жестом – хозяйским и благодарно-ласковым одновременно — , который я уже где-то, когда-то видела. Он зашёл в магазин, а я осталась стоять на другой стороне улицы, мучительно стараясь поймать мелькнувшее воспоминание.
И я вспомнила! После первого класса меня повезли к родне в сибирскую деревню. Мне показалось, что я попала в рай. Полный двор живности, которую я до этого видела только на картинках. Цыплята всех возрастов, от пушистых шариков до голенастых быстроногих подлётков, уже обрастающих перьями. Смешные ягнята. Лопоухий добродушный Джек, с которым я быстро подружилась, даже залезала к нему в будку. Только к двум лайкам, сидящем в добротном вольере, было запрещено подходить раз и навсегда – собаки рабочие, серьёзные, было сказано мне. Их кормил только хозяин, муж бабушкиной двоюродной сестры дед Фёдор. Вот он-то и гладил их изредка — так же скупо и благодарно. Уже потом бабушка шепотом объяснила мне, что дед Фёдор всю жизнь был охотником-промысловиком. И эти лайки почти десять лет назад спасли его, посадив разъяренного шатуна под выстрел. Только тогда их было четыре. Двух шатун задрал. А этих дед Фёдор притащил из тайги на связанной из лыж волокуше, отдал местному фельдшеру двух соболей и трёхлитровку спирта, чтобы заштопал и выходил псов. И сказал, что будет их кормить и холить до старости – в благодарность. Вот и живут на пенсии, заключила бабушка.
Деда Фёдора, почти такого же безмолвного, как Дядь-Шура, я и без того побаивалась. А после бабушкиной истории прониклась таким боязливым уважением к нему, что разревелась, когда перед отъездом он в первый и последний раз погладил меня по голове и сунул мне мешочек отборных кедровых шишек — на дорогу.
Я вернулась в «здесь и сейчас», на солнечную улицу и обнаружила, что на меня с недоумением глазеет Наталья Скворцова, мать тихого шизофреника Юры. Она явно не в первый раз о чём-то спрашивала меня, но ответа не дождалась.
Хорошо быть психиатром — все знают, что ты чокнутый, и относятся к этому с пониманием. Как Наталья.
В тот день Дядь-Шура вернулся домой. Но через две недели он пропал снова. И на это раз с концами. Тонька-Зингер поставила на уши весь райотдел милиции, со скандалом заставила принять заявление об исчезновении Гордеева А. И., написала телегу главврачу — на меня, в облздрав – на главврача и стала ждать результатов.
Стояло июльское пекло, выгоревшее добела небо без единого облачка дышало жаром. «Скорая» пахала как проклятая, мне работы тоже хватало. После очередного вызова в приёмный покой я пошла домой пешком – хоть немного подышать ночной прохладой, а не глотать вязкий горячий кисель вместо воздуха. От усталости и недосыпа кружилась голова и познабливало. Ночь была лунная, и цикады орали как оглашенные. Да и не хотелось домой, ворочаться в душной спальне до рассвета, словно по обязанности пытаясь уснуть.
От военкомата до дома – ещё два квартала. И тут мне захотелось посидеть в кружевной тени плакучей ивы, подышать, подумать ни о чём. Я устроилась на скамейке и стала бездумно смотреть на узор теней и лунного света. Самое большое пятно – тень от пушки, а вокруг сетью колышутся тени от ивовых ветвей. И цикады орут… И ни души вокруг…
Я не сразу поняла, что же изменилось. А когда поняла – вцепилась в скамейку так, что рассохшиеся бруски сиденья впечатались в ладони.
Тени от пушки больше не было. Вместо неё возникла дыра, из которой хлынули вспышки оранжевого пламени, раскалённый свет летнего дня, оглушающий грохот, лязг и вой… взрывы… и надсадный хриплый ор:
— Снаряд! Заряжай, бронебойным! Заряжай, Мансур, чёрт косорылый! Заряжаааай!
Из дыры, из пятна слепящего света шагнул высокий человек, упал, с трудом поднялся, сделал ещё несколько шагов на подламывающихся ногах и рухнул ничком на замусоренный газон. Через несколько секунд он уже по-ящеричьи проворно полз, струился, петляя среди света и тени, к поблёскивающей под луной пивной бутылке. Одним длинным слитным движением он схватил её за горлышко, приподнялся на локте, заваливаясь на левый бок, с силой метнул бутылку и успел упасть лицом в пожухшую траву ещё до того, как звонко брызнули осколки.
Он лежал, вдавившись в землю так, что казался плоским, прикрывая голову руками, и в лунном свете я увидела, что по всей спине у него расползлось чёрное мокрое пятно.
Тело не слушалось, но привычный врачебный рефлекс оторвал его от скамейки. До лежащего было несколько шагов, но теперь колени подгибались у меня.
Пятно на спине не мазалось. Это была не кровь — пот. Гимнастёрка, насквозь мокрая от пота на спине и под мышками, стояла коробом, заскорузлая от старого пота и пыли.
Я наскоро ощупала его. Вроде цел, нигде не кровит, пульс слабый, частый… но ровный. С трудом я перевернула его на спину. Та-а-ак… глаза закрыты, оскаленное лицо сведено гримасой страшного напряжения, покрыто коркой из пыли, пота и копоти. Забитая грязью щетина. Потёки засохшей крови из ушей. Густой ёжик совершенно седых волос. Грубый шрам на правой щеке.
Дядь-Шура.
Только этому Дядь-Шуре было двадцать лет. Он и тогда был седой.
Я нашарила в кармане пачку влажных салфеток и стала оттирать пыль и копоть. Грязное юное лицо старело на глазах, оплывало как нагретый воск. Прорезались морщины между бровей и на лбу, углублялись носогубные складки… опустились уголки рта, морщинистые веки дрогнули и приподнялись… да, те же яркие голубые глаза…
— Держатся — закричала я прямо в это уже не юношеское, ещё не старческое лицо.
— Держатся, — ответил сорванным голосом Дядь-Шура. Нет, сержант Александр Гордеев.
Глаза его опять закрылись, пульс частил под сто сорок – ещё бы, только из боя – но он был, чёрт возьми, был! Негнущимися пальцами я выцарапала из кармана мобильник, набрала 03, коротко и матерно объяснила сонному диспетчеру, что у старика плохо с сердцем.
Да, он уже был стариком в китайском тренировочном костюме. Я села рядом, положила его голову себе на колени. Дышит, пульс есть… Держится…
Где-то там, в другом времени и пространстве, грохочет Курская битва, ревут, плюясь дымом, танковые дизели, с надсадным звоном бьют семидесятишестимиллиметровые ЗИСы, подскакивая после каждого выстрела. Сорок пять «Тигров» майора Каля рвутся к селу Горелому, впереди них идут две линии «Фердинандов», сзади пехота, и у каждого на пряжке написано «С нами Бог».
Я-то знаю, что они не пройдут. Ведь там прикрывает нас и наше «сегодня» Дядь-Шура.
Но сержант Александр Гордеев этого не знает. Он просто держится. Держится, отбивая одну за другой тринадцать атак. В этот день он совершил невозможное. И, чтобы совершить, вычерпал свою жизнь на шестьдесят лет вперед. Наверно, эта критическая масса и притягивает к себе туда сегодняшнего Дядь-Шуру.
Но если живой Дядь-Шура вновь попал в тот самый важный день своей жизни и вернулся из боя обратно к живым, а бой продолжается, то кто же там дерётся Мёртвые И их ярость, ненависть, желание выстоять и победить выдергивают его туда как мощный магнит Или его вызывают туда на подмогу, бросают в бой как резерв Ставки
Если это так… значит, война не кончалась. Значит, где-то там никогда мной не виденный даже на фотографии дядя Юра поправляет за плечами рацию и шагает в чёрную пустоту самолётного люка. Дядя Серёжа ночью ползёт на нейтралку ставить мины. Дядя Костя под огнём наводит понтонный мост на Одере…
Дай же им покой, Господи! Уволь их в запас!
И да светит им вечный свет.

0 thoughts on “Елена Арифуллина «Дядь-Шура». 2 часть

Добавить комментарий