Жила-была в Питере бабушка

Жила-была в Питере бабушка Такая, знаете, из высококлассной доброкачественной породы ветеранов, что душой не стареют. Когда я её впервые увидел, лет ей было уже хорошо за

Такая, знаете, из высококлассной доброкачественной породы ветеранов, что душой не стареют. Когда я её впервые увидел, лет ей было уже хорошо за восемьдесят.Естественно, полный набор возрастных болячек: ишемическая, генерализованный атеросклероз, хронический холецистопанкреатит и энтероколит, то-сё, плюс несрастающийся перелом шейки бедра. При всем при этом, бабулька назову её баба Клава, Клавдия Ивановна, для конспирации и соблюдения права на неприкосновенность личной жизни, лечиться совсем не любила (врачей из поликлиники и нас, «неотложку», вызывала крайне редко, только если уж совсем, как говорится, припрет, и ничего из домашних запасов не помогает), а любила сидеть на балконе, медитативно и вдумчиво наблюдая за течением жизни. И сидела. Дальнозоркой совушкой, круглый год. Зимой в теплом меховом пальте и валенках, летом в цветастом халатике и панамке. Иногда общалась с соседями и знакомыми старушками-подружками. Оттуда же, со своего балкончика. Он у неё очень удобно был расположен на втором этаже, над самой лавочкой у подъезда.
И вот как-то звонят нам братья-«скорики» — мол, выручай, неотлога. Вызов на вашей земле, травмирование взрывом петарды, а наши все в разгоне и освободятся не скоро. И ФИО и адрес диктуют — быбы Клавины, что характерно. Ну, фигле, хватаем чумаданы с целебными корешками, аппаратурой и прочими струментами, прыгаем в машину, едем.
Приезжаем ё-ма-на — сидит баба Клава в своем инвалидном креслице (сын и внук его уже с балкона в комнату перетащили, сами рядом стоят, чуть не плачут оба), глаза в кучу, волосенки, наоборот, врастопырочку, полный рот кровищи и копоти Жуткая картина, в общем.
Ну, работаем. Осторожно осматриваем (говорить баба Клава не может, да и реагирует на окружающее зело заторможенно, но, слав-те-яйца-помидоры, в сознании, помогает осмотру и простые инструкции, что называется, выполняет), пульс, давление, рефлексы открываем рот, аккуратно обрабатываем ротовую полость и параллельно родственников расспрашиваем на предмет анамнеза и травматогенеза. И выяснения, кто и зачем заставил бедолагу петарды per os принимать.
Рассказали. Сейчас я вам подробно пересказать попробую. По-моему, оно того стоит.
Итак, сидела себе баба Клава на своем балконе, медитировала, никого не трогала. Зиму нормально отсидела, потихоньку начала переходить к жизнеутверждающей весенней медитации. А тут, понимаешь, у кошачьих брачный сезон начался, а у местных гопников — лавочко-посидельный. Всё это от внутреннего умиротворения и благодати, конечно, сильно отвлекает и радовать старушку никак не может. Коты вопят и воют дурными голосами, гопники гогочут, бранно матерятся и пустыми бутылками под себя гадят. Вернее, под бабинклавин балкон. И ласковых увещеваний не слушаются. Ни те, ни другие.
Не хотите по-хорошему Ладно. И баба Клава просит внука добыть ей петард погромчее. Тот (к слову сказать, здоровенный, почти сорокалетний детинушка) петарды послушно закупил и доставил любимой бабушке. Не интересуясь особо зачем. Мало ли, может, к ней дедушка какой знакомый зайдет, и они праздник с филиверками решат устроить.
И вот берет баба Клава петарду «Корсар» такой, знаете, картонный патрончик, навроде пистолетного. Только там, где у пистолетного пуля, у этого чиркалка специальная. Чиркаешь по чему-нить шероховатому, и с 4-5-секундной задержкой возникает он. Филиверк праздничный. С дымом, громом, искрами и копотью. Так вот, берет баба клава «Корсар», берет длинную алюминиевую трубку (типа раскладушечной, только калибром чуть-чуть поскромнее и абсолютно прямую), и, завидев в зоне своих законно-балконных интересов неприлично ведущих котофейков или быдлогопов, чиркает петардой о стенку, закладывает в трубу и волшебно-мистическая трансформация! перед зарвавшимися наглецами вместо безобидной старушки-одувана демоном мести возникает огнедышащий (огнеплюющий) дракон, ужасающий и поражающий искрящим громом.
И наступил под бабыклавиным балконом сплошной поэтичный весь из себя Сан Саныч Блок. Тоись, весна без конца и без краю. Только вместо звона щита не менее звонкие погромыхивания «Корсаров». Заслышав первый же, предупредительный, так сказать, холостой-одинокий как старый гомосек выстрел, бичующие элементы тут же бодро подхватывали свои бутыли и отползали от греха на дальний пустырь, а коты-кошки , предаваясь страсти, либо затыкали пасти лапками, либо отправлялись любиться на тот же пустырь (гопники их из солидарности не трогали; общий враг, знаете ли, как-то объединяет).
Только мент участковый было возмутился непорядок, мол, бабуля. Шум, испуги, пожароопасность, и все такое. И пальцем из-под балкона погрозил смотрите мне, Клавдия Ивановна! Накажу!
— А не пошел бы ты на хер, милок ласково задала ему наводящий вопрос с высоты своего этажа и возраста баба Клава. Я блокадница, инвалид первой группы, и медаль «За оборону Ленинграда» имею. Наказывать жену будешь, после полуночи. Если получится.
Хрюкнул участковый, проглатывая, и отступил. Он молодой еще совсем, беды-войны не видел, и медали у него только юбилейные. А это, сами понимаете, совсем другой коленкор.
Вооот А тут прилетели на лавочку пацанята залетные, про огнедышащих драконов не ведающие и потому в них не верящие ни разу. Прилетели, лавку воробьишками облепили и давай голосить. Матерно, в основном. Отчего-то воробушкам кажется, что это им орлиной ястребинности придает.
Ну, а баба Клава-то видит, что нифига не придает. И говорит им с балкона дескать, воробьятки, милые, что ж вы так клювики себе и ушки окружающим пачкаете Нехорошо, мол.
А те ж герои. Видят не мужик какой, бабка старая в инвалидном кресле на балконе солнышко весеннее ловит, — и давай глумиться неуважительно. И не останавливаются, засранцы.
Не стерпела баба Клава, выхватила трубку верную, чиркнула «Корсаром» грозным, заложила, вдохнула, сколько могла, да и плювакнулась в обидчиков. Но то ли поперхнулась, то ли выдохнула слабенько, то ли петарда ускоренного действия попалась, то ли замешкалась Клавдия Ивановна Короче, блядский «Корсар» рванул, не успев до конца из трубко-орудийного ствола вылететь.
Нет, цель-то была достигнута. Опись гаешная, навалив полные подгузники, бросилась врассыпную до маминых юбок, решив, что по ним из ружжа палят. Но, видите, и героичной бабульке здорово досталось. Зубов своих у неё уже не было (да оно и к лучшему оказалось в такой ситуации), так что пострадал только съемный протез, но контузия, ожоги слизистой.
Обошлось, кстати. Отвезли мы бабу Клаву тогда в НИИ скорой помощи, а через пару недель она уже опять на балкончике заседала. Как новенькая.
Думаете, петарды у нее отобрали… Три раза ха! Трубку, ту — да, трубку выбросили. А петарды она еще долго вручную метала. Ну, если обстоятельства вынуждали.
Соседи по дому ласково называли её Базука.
* * *
На днях у меня на приеме была бабулечка-красотулечка семидесяти с гаком лет, бог знает сколько лет у нас на учете, инвалид второй группы бессрочно по нашему же заболеванию. Как обычно, побеседовал, расспросил о самочувствии, выписал лекарства, распрощался. Идиллия! Если не знать, какую переписку она вела с прокуратурой. В ее амбулаторную карту вложены две ученические тетрадки. Первая письмо в прокуратуру, вторая дополнение к письму. Судя по отметкам и штампам, сделанным на обложках, обе тетрадки внимательно изучены (тут позволю себе легкое злорадство). Отдельной, третьей стопкой переписка прокуратуры с психдиспансером в духе «сколько можно» и «доколе».
В первых же строчках письма прокурору доверительно сообщалось, что Мария Семеновна в течение сорока пяти лет является фотомоделью и что в настоящее время на нее заглядывается великое множество мужчин. Пока читающий эту замечательную новость пытался отмахнуться от кошмарного навязчивого образа, упорно встающего перед глазами, ему предлагалось узнать душераздирающую историю жизни и злоключений просто Марии. Жизнь, как можно было понять, была тяжелой: работал человек то прачкой, то уборщицей, но даже на этом незавидном поприще были у нее тайные недоброжелатели то белья больше, чем другим прачкам, подсунут, то воду ржавую в прачечную подадут, а то и вовсе вместо порошка яд подложат.
Но героиня двухтетрадного романа стойко переносила тяготы и лишения своей работы, и судьба-злодейка решила сделать ход конем. По голове.
Влюбились в нее, всю такую красивую, аж сразу несколько человек: президент всея Руси, мэр всея Тольятти и так, по мелочи, известный певец и не менее известный телеведущий. Вроде бы оно и к лучшему женихи видные, основательные ан нет. Вести себя эти с виду солидные и многими даже уважаемые люди стали, как мальчишки в школе, которые норовят то за косу дернуть, то мыша в портфель подкинуть, то с зеркальцем под парту заглянуть. Стыд и срам, право слово! А поскольку мальчики большие, то и пакостить стали в соответствующем масштабе: мало того, что круглосуточно подглядывают, так еще и приходить в квартиру начали. Придут, пока никого нет, белье из шкафа вытащат, вдохновятся, и снова каждый к своим делам кто государством управлять, кто городом, кто на экран, а кто на эстраду. А белье-то уже не той свежести, этим фетишистам развлечение, а ей все заново стирай!
А то вдруг моду взяли мучить ее ночами, аки мышку лабораторную, прости господи: то адские боли в ногах сделают, то гангрену в области правого плоскостопия вызовут, а то в одну ночь и вовсе три раза убили и воскресили, гуманисты хреновы! А однажды пришли, пока Мария была на работе, сломали душ и разбили унитаз. Из хулиганских побуждений. Уж она им записки по всей квартире оставляла мол, или давайте жениться, или оставьте в покое, я девушка приличная; да ничего не вышло, только дочь обозлилась и не иначе как из зависти в психушку упекла. Недавно на продукты переключились: то молоко заколдуют, то хлеб, а то и вообще на зубную пасту порчу наведут.
Шли годы, менялись мэры и президенты, но все они неизбежно попадались в любовные сети Марии Семеновны, которых она вовсе и не ставила. И по сей день продолжает Мария Семеновна страдать от такой любви, но невзгоды переносит с гордо поднятой головой: нам, фотомоделям, слезы не к лицу!

Добавить комментарий