Обшарпанная, грязно-зеленого цвета электричка, привычно отбивая на стыках пригородный степ, моталась своими вагонами из стороны в сторону, безуспешно пытаясь выскочить из обрыдлой стальной колеи

Обшарпанная, грязно-зеленого цвета электричка, привычно отбивая на стыках пригородный степ, моталась своими вагонами из стороны в сторону, безуспешно пытаясь выскочить из обрыдлой стальной колеи

Изредка останавливаясь, она отрыгивала очередной порцией пассажиров и, заглотив новый человеческий корм, трогалась дальше. Совсем немолодой человек стоял в пропахшем мочой тамбуре и курил, выпуская клубы дыма в направлении двери с разбитым стеклом. Беломорины одна за одной, как на конвейере, перекочевывали из кармана потрепанного пиджака в рот мужчины, вспыхивали, за пару минут истлевали, попутно распространяя жуткий запах производственной курилки, и наконец исчезали в пространстве, отбрасываемые щелчком грязных пальцев вслед дыму. Иногда вдогонку им летел смачный плевок, предворяемый продолжительным грудным откашливанием. Руки, держащие папиросу, подрагивали мелкой дрожью. Можно было предположить, что это следствие всеобщей вагонной вибрации, но такт и амплитуда данных движений явно не совпадали. Да и страшно было представить, как это выглядело бы, войди они в резонанс. Мужчине было не по себе. Голова мужчины гудела, как будто на нее надели чугунок, а затем сверху, со всей дури, врезали палкой. Циррозная печень мужчины разбухла и ей катастрофически не хватало места среди прочего ливера. А главное, мужчину мучало необъяснимое чувство вины и беспричинной тревоги, которое не просто беспокоило. Оно выворачивало наизнанку весь организм, ломило суставы и прессовало сознание, не давая ни минуты покоя и заставляя двигаться, двигаться и действовать. Мужчина знал, что все это фантом. Никакой вины за ним нет, а его состояние это обычное состояние выходящего из запоя алкоголика. Но облегчения это знание не приносило.Наконец в разбитом окне показалась знакомая платформа. Электричка остановилась, разжала беззубые челюсти дверей и выпустила мужчину из своего чрева. Спустившись с платформы, мужчина без труда отыскал знакомую тропку и направился к близлежащей деревне.
Родной дом, в детстве казавшийся таким огромным и крепким, встретил его покосившейся крышей и вросшими в землю, почти по самые окна, стенами. Соседство со строящимися по соседству кирпичными хоромами только подчеркивало его убогость и ветхость. Мужчина пригнул голову и, отворив незапертую дверь, вошел внутрь.
Мария Ивановна конечно сразу же узнала эти глаза-глаза ее мальчика, ее любимого сыночка Фенечки -единственные на всем белом свете драгоценные глазки. «Дождалась !Дождалась !»-теплая волна, поднявшись откуда-то из груди ,мгновенно накрыла всю ее, окатив разом нахлынувшими воспоминаниями. Даже не воспоминаниями, в воспоминаниях хранится обычно что-то далекое, давно прошедшее, как, например, память о погибшем в войну муже, а подробным до каждой мелкой детали осознанием действительности, которая занимала внимание вот только что.
Вот она молодая. Носит его в себе, внимательно прислушиваясь к любому изменению в своем организме: шевельнет ли ножкой, ручкой, заворочается ли, устраиваясь поудобнее.
Вот роды. Бесконечная боль смешанная с бесконечной же радостью и облегчением, что все обошлось благополучно.
Вот первый взгляд в эти глазки …первый шаг…первое слово…И счастье. Несмотря на голодные послевоенные годы, постоянное ощущение счастья и надежды, связанное с ее единственным, самым лучшим, самым талантливым и конечно самым красивым Фенечкой.
Мария Ивановна на миг замерла и тут же захлопотала вокруг сыночка, украдкой смахивая невольную слезу. Она снова была счастлива. Счастлива оттого, что нужна своему родному сынку. Разом пропали все старческие недомогания и болезни. Как будто по мановению волшебной палочки, скрученные артритом руки превратились в белые, крепкие крылья наседки, готовые защитить и укрыть от любых невзгод своего единственного птенца.
-Здравствуй, мама,-сдавленным голосом произнес мужчина и, опустив глаза, добавил-прости, если сможешь, мама.
Простить Конечно она его простила! Простила еще до того, как он вошел в дом. Простила за все: за долгие годы одиночества, за бессоные ночи в раздумьях :»Как он там, мой Фенечка «, за постоянное ожидание и сочувственные взгляды знакомых, за все, за все, за все. Простила еще до того, как он родился, заранее готовая терпеть и бесконечно прощать по одной, единственной причине-он ее сын. Ну и что, что не навещает! Мало ли, как у него жизнь складывается. Мало ли, какие проблемы у человека могут быть!Алкоголик Да врут все! Завидуют. Вон, у Люськи сынок почитай уже как десять лет в сырой земле лежит. Вот она с горя-то и помешалась. И распускает всякие слухи потому, что не на что ей надеяться, нечем больше жить. А мой Фенечка-вот он. Он вам еще всем покажет! И ведь права она была, права. Вернулся он к ней! Не променял родную мать на проклятый город.
Потом были разговоры, разговоры, разговоры… За разговорами скромный обед (на пенсию шибко не зашикуешь) и припасенная на такой случай бутылочка. Мать никак не могла налюбоваться на сына. Какой взрослый стал, обстоятельный. И дом пообещал починить.То, что работы в городе нет, так это ничего. В деревне у них дач строится -хоть отбавляй, подхалтурить всегда можно. А какой хозяйственный!Только пообедал и сразу же в магазин за шифером рвется, крышу поправлять.
Из покосившегося, вросшего в землю почти по самые окна дома, вышел немолодой мужчина. Руки мужчины уже не дрожали. Деловито взглянув на часы, мужчина быстрым шагом направился в сторону железнодорожной платформы. По дороге мужчина достал видавший виды кошелек, выгреб из него сложенную вчетверо десятку и немного мелочи. Спрятав деньги в карман, мужчина отшвырнул ненужный больше кошелек в сторону, ухмыльнулся и чуть слышно пробормотал: «Старая дура «.
Автор: Семенов Костя

0 thoughts on “Обшарпанная, грязно-зеленого цвета электричка, привычно отбивая на стыках пригородный степ, моталась своими вагонами из стороны в сторону, безуспешно пытаясь выскочить из обрыдлой стальной колеи

Добавить комментарий